6 мая 2010г. №18 (681)
Большая жизнь и маленькая женщина
Вот такая она – фронтовичка, вечная труженица, активистка и общественница - Анна Андреевна Литвинова
Случается
же такое, когда час-другой общения с тем или иным человеком не просто
ложится на душу, а становится уроком житейской мудрости, преодоления
любых невзгод. Мне повезло заполучить в такие собеседницы героиню
публикации – Анну Андреевну Литвинову. Видно, в хороший час вспомнил о
ней заместитель председателя совета ветеранов поселка Майна Георгий
Александрович Федоровский:
- Есть среди нас замечательная женщина, фронтовичка, вечная труженица, активистка и общественница в мирной жизни – Аннушка Литвинова. Вот о ком писать надо! Ведь все пережила: фашистскую оккупацию в родной сторонке – Белоруссии, долю рядового солдата, а затем – судьбу всех женщин-тружениц послевоенных лет. И вот ведь что интересно: до сих пор радуется жизни и довольна тем, что имеет. Посидишь рядом с ней, поговоришь о том, о сем и поймешь, какая она светлая и легкая женщина.
Последним и окончательным доводом в пользу именно этой «кандидатуры» прозвучало:
- Знаешь, кем она в войну была? Зенитчицей!
Естественно, после такого представления воображение журналиста мгновенно нарисовало сильную, крепкого телосложения зенитчицу, ловко снующую возле артиллерийского орудия. А дверь в свою квартиру мне открыла маленькая, сухонькая, до умиления приветливая хозяюшка. Это потом, к концу нашей беседы Анна Андреевна тихонько засмеялась моим предположениям о том портрете, что придуман был до нашей встречи.
- Вот гляди-ка, миленькая моя, какая из меня была грозная зенитчица, - шутит моя собеседница, указывая на маленькую, тоненькую фигурку одной из боевых подружек, чинно застывших в общепринятой по тем временам серьезной «стойке» возле одинокой тумбы. - Так за всю жизнь и не подросла. Сказать бы, что была в большой семье «последышем» - тоже не получается. Одной-единственной дочкой была у своих родителей. А родилась я в Белоруссии, которую до седых волос дожила, а люблю и помню. Там свой первый шаг по жизни сделала, там нажилась, нарадовалась и набедовалась…
Чутьем угадываю, что не время прерывать ее, подгонять разговор дотошными расспросами. Пусть говорит о том, что душа попросила. Призадумалась Анна Андреевна, машинально прибирая серебристые прядки под простенький резной гребешок.
- Помню себя еще с малолетства, когда наша маленькая деревенька Куриловщина казалась необъятной, - вглядываются в далекое прошлое выразительные, до сих пор сохранившие молодой блеск глаза моей собеседницы. Глядя на нее, начинаю понимать, что привлекательно в ней абсолютно все, вплоть до «проскакивающего» белорусского говора, с акцентом на неподражаемое сочетание шипящих. Это на бумаге пишется, что звалась та деревенька Куриловщиной. А из уст Анны Андреевны слышится: КуриловСЧЫна.
- Родители у меня были сильно хорошие, добрые, зла никому не чинили, потому что жили с Богом в душе, - проливается дочерней нежностью взгляд пожилой женщины. - Отец служил в местной церквушке, а мама всегда была при нем. Жили потихоньку, дружно, мирно, трудились в колхозе, держали свое какое-никакое хозяйство. А я что? Окончила четыре класса и стала бегать на учебу в соседнюю деревню, что за километров пять от нашей. Как только седьмой год отучилась, захотела пойти на фельдшерицу. Интересно ведь все выходило: сколько росла, столько и думала стать учительницей, а тут на медсестру учиться засобиралась.
- Была на то какая-то причина? – заинтересованно вклиниваюсь в содержательный рассказ.
- Родители у меня сильно болели. У отца была язва желудка. Надо было в больнице лечиться или операцию какую делать, а он наотрез: под ножом умирать не буду. Сколько Бог даст, столько проживу. Мама с семи лет легкими страдала. Станет ей совсем худо, прижмет мою головенку к груди и просит отца: доведи нашу дочку до ума, гляди за ней хорошо, чтобы не хуже других жила. А мы с отцом встанем перед ней да образами на колени, молимся и просим...
На этих словах Анна Андреевна всхлипнула, зашарила по карманам цветастого халатика в поисках платочка. Видимо, совсем не просто ей далось признание, отчего засобиралась она стать фельдшерицей…
Намерения и все планы Анны Литвиновой порушила война. Беларусь одна из первых застонала под кованым сапогом фашистов.
- Налетели, как пчелиный рой, - вспоминает начало всех бед и лишений пригорюнившаяся свидетельница тех страшных событий. - К тому дню мы уже схоронили отца, который так и не дождался, что подниму его на ноги, когда стану медсестричкой. И только я собрала свою торбу, чтобы уехать учиться, как на наши головы обрушилось: война! Всех мужичков позабирали в армию. Бабы да дети горохом рассыпались по дворам, когда в деревню ворвались немцы. Шумно, горласто, по-хозяйски они начали шерстить по дворам да хлевам. Собрали весь деревенский скот и погнали впереди себя по пыльной дороге.
Три года мы жили под фашистской оккупацией. О том, что голодали страшно, даже говорить не приходится. Жили в таком вечном страхе, что не дай Бог никому такое пережить. Ховались от немцев по лесам и партизанским отрядам. На кого надеяться, коли все деревенские мужики на войне? В 16 лет я прекрасно понимала, что стала единственной опорой для своей больной мамочки, за которую пережила и вынесла бы все на свете.
Так мы перебедовали до июня 44-го. Мне шел двадцатый год, когда пришла пора встретиться с войной лицом к лицу. Сажусь в кузов машины, которая пришла из призывного пункта и упрашиваю плачущую маму: «Не бойся за меня. Нас не на войну повезут, а на фабрику в Витебск. Вернусь – куплю тебе подарочек, крупок или даже мучицы. Я обязательно скоро-скоро вернусь…».
По прибытии в Минск девчат, старшим из которых было чуть за двадцать, помыли в бане, приодели в военные гимнастерки да сапоги. Наутро следующего дня «пополнение» выстроили в ряд перед командным составом.
- Никто не смотрел, какого мы роста и силы, - вспоминает Анна Андреевна. - Начиная с краю, отсчитывали всех по головам: этих – в телефонистки, этих – в связь, следующих – в санитарки. Когда в шеренге, где предпоследней стояла Анна, осталось человек десять, кто-то из командиров распорядился:
- Всех, кто не определен, в артиллерию.
- Теперь как-то смешно признаться, чего я так боялась в свои первые фронтовые дни, - смущенно отмахивается от нахлынувших воспоминаний Анна Андреевна. - Знаешь, миленькая моя, сильно тушевалась, когда в мою сторону кто-то из солдат поглядывал. Я ж в деревне выросла, где ни один парнишка даже в голове держать не мог какие-то вольности. К тому же у меня к тому времени ухажер был наш, деревенский. В начале войны забрали моего Павлика, когда я еще и не знала, что останется он одним-единственным в моей душе с юных лет и до этих вот седых волос. Не дождалась я своего Павлика. Убило его под Кенингсбергом.
А тогда… Помню, поделилась своими опасениями со старшей по возрасту зенитчицей, а она только посмеялась: это как себя сама поставишь. Будь со всеми ровной, не давай никому повода.
И то правда. До самой Победы была я просто рядовым солдатом, только в юбке, боевым товарищем, сестренкой. Таскала перед собой ящики со снарядами, подавала их к орудиям, как молитву помнила и знала огневую подготовку, номера снарядов и виды вражеских самолетов. Как начнут бомбить сверху, первое время валилась, как сноп, на землю и закрывала голову руками. Напарницей у меня была молоденькая девчонка. Так та скатится в окоп и кричит во весь голос от страха: ой, мамочки мои - и - и!
Это потом, спустя время, при любой бомбежке, если даже колени от каждого взрыва подгибались, тащишь снаряды к орудию, чтобы только успеть зарядить, не опоздать, не подвести.
Победа застала зенитчицу Анну Литвинову на боевом дежурстве на подступах к Минску.
- Господи, как только узнали, что конец войне, что с нами было, миленькая моя! Кричали, плакали, обнимались, палили, что есть мочи, из орудий. А в голове одно: домой, домой!
В родную деревню она вернулась в конце лета 1945-го. Голые углы пустой хаты, голод, разруха. Как поднять на ноги больную мать, чем жить? Год, другой, третий, пятый мыкали горе две родные души, пока не решились отправиться вслед за родственниками в Сибирь. В одночасье собрали в узлы свои скудные пожитки, поклонились соседям, да своей Куриловщине, собрали горькие чувства в кулак и покинули родную Беларусь. Навсегда покинули…
С тех пор минуло без малого полвека. Ровно столько знают старожилы поселка Майна трудолюбивую, безотказную на любую работу, отзывчивую сердцем бывшую фронтовичку Анну Андреевну Литвинову. За всю жизнь не нажила она здесь себе врагов, не перешла никому дорогу, не сказала никому худого слова. Работала почище иного мужика на лесопилке в местном леспромхозе. За 30 лет тяжелого труда не нажила особого богатства, но заработала авторитет безупречной труженицы, «перенянчившей» своими руками сотни кубометров древесины.
- Потому и жива до сих пор, что впитала в себя чистый дух леса, - горделиво приосанивается моя говорливая собеседница. - А что руки болят так, что не знаешь, куда их деть, так это надо посчитать, сколько мне уже годков. И все одно говорю, что я счастливая. Жизнь прожила, как смогла и сумела. Одна воспитала и вырастила такую дочечку, что за ней да за зятем живу так, как всем бы старикам пожелала. Все для меня есть: внимание, уход, лечение любое, комната отдельная, где все стоит и лежит по-моему. А какие у меня две внучечки!
Вот за это молюсь я каждый раз Богу и говорю: спасибо тебе, Господи, за жизнь мою, такую разную и спокойную старость мою.
Вот такая она, моя героиня Анна Андреевна Литвинова. Участница войны, вечная труженица, активистка, депутат бывшего поселкового и районного Советов народных депутатов. Да только не любит она выставлять себя напоказ, говорить о своих заслугах. Вот и мне на прощанье дала наставление:
- Об одном тебя попрошу, миленькая моя, не пиши ты про меня на весь лист в газету. Коль уж пришла, потратила со мной тут время, пусть будет десять строчек где-нибудь в уголку.
Не удалось мне исполнить эту просьбу. Не повернулась душа и не смогла рука поставить точку ни на десятой, ни на сотой строчке. Задела меня за живое судьба этой самой земной, настоящей, сильной и беззащитно трогательной женщины. Нет, не исполнила просьбу, не послушалась. Простите меня за это, миленькая моя…
Валентина ЗНАМЕНЕВА